Все здесь было свое давно знакомое черная

все здесь было свое давно знакомое черная

я едва не ушел за барьер крови, меня вел зов Черной Вдовы. Как двадцать лет назад! напротив старца сидел прежний, давно знакомый Циклоп. Симон мотнул А меня Инес в свое время привела в Шаннуран, к Черной Вдове. Жил-был И некому было спросить: что ты здесь делаешь, старый дурак?. Дыма уже давно не было видно, над головой сияли звёзды, но Лаций продолжал Он цеплялся взглядом за чёрную кромку леса, яркие звёзды и длинные тени В скрипящем морозном воздухе раздавался знакомый ужасный вой. более низкими и хриплыми, которые становились всё ближе и ближе. Установите к какой части речи относятся все слова данного предложения. 6. .. Все здесь было свое, давно знакомое: черная каменка, черные.

Вера подождала, пока Самовариха скрылась в сенях, и побежала за изгородь, к своему дому. Ее никто не заметил. В загороде, прежде чем бежать к бане, она остановилась, чтобы успокоиться. Такая большая была эта ночь, ночь девических святок! Месяц висел над отцовской трубой, высокий и ясный, он заливал деревню золотисто-зеленым, проникающим всюду сумраком.

Может быть, в самую душу. Широко и безмолвно светил он над миром. Большая тень от отцовского дома падала под гору до самой бани, до заснеженной речки. Вера прислушалась, задержала дыхание.

Колдовская необъятная тишина остановилась вокруг, лишь далеко-далеко ясно звучала балалайка ольховских ребят. Они шли еще где-то за полями и согласно, неторопливо пели частушки. Слова еще замирали, но были так же ясны, как этот месяц, как границы лунных теней по снегу.

Неторопливо, приятно и по-мужскому нежно доносились до Веры эти слова, и балалайка красиво, чуть печально звенела там, еще далеко-далеко за лунными пустошами. Вся веселая гулянка Дорогая выйдет замуж, А товарищ женится. От какого-то бесшумного дальнего перемещения мороза, а может, заслоном придорожных кустов притушило на полминуты ребячью песню, но потом все снова послышалось, ясно, красиво и нежно: Погуляемте, ребята, Жить не долго остается На родимой стороне. Она с волнением прислушивалась к этой далекой песне и узнавала голос.

Ей стало радостно от того, что это идет Акимко, высокий, черноглазый ольховский парень, который ходит в Шибаниху из-за нее и с которым она нарочно, чтобы позлить Пашку, иногда долго задерживалась на посиделках.

Пашка злился, но не на нее, а на Акимка, и от этого у нее всегда сладко щемило в груди. Она побежала, боясь, что кто-нибудь увидит ее, ей никого не хотелось видеть, хотелось увидеть всех сразу и чтобы ее тоже увидели все. Хрустальное пение голубоватой снежной дорожки, чуть отставая, торопилось за нею. Иногда, от слишком глубокого вздоха, у нее кололо в груди. Ресницы схватывало морозом, и ей было смешно оттого, что не может открыть глаз. Она остановилась у бани, пальцами растопила иней смерзающихся ресничек и вздрогнула.

Ей вдруг стало страшно. От бани, топленной третьего дня, тянуло запахом остывших камней, в темном проеме предбанника стояла жуткая чернота. Чтобы не растерять смелость, Вера зажмурилась и поскорее ступила в предбанник. Она замерла и прислушалась. Все было тихо, только в ушах напряженно звенело.

все здесь было свое давно знакомое черная

Набравшись решимости, она нащупала скобу, отворила дверку, шагнула во тьму, замерла и вдруг вся задрожала от страха. Ей казалось, что вот сейчас, сразу же, кто-то мохнатый и безжалостно страшный прыгнет на грудь, будет ее душить, прокусит шею и выпьет ее кровь. Она чуть не вскрикнула, выбросила вперед руки, хотела бежать, но, боясь пошевелиться, задрожала еще сильнее.

Она не помнила, сколько так стояла, дрожа и боясь упасть без памяти, наконец опомнилась и тихонько нащупала в кармане казачка огарок свечи. Вера вздула огонь и зажгла свечку. Ей сразу стало легко, весело, хотя было все так же жутко.

Слабый, колеблющийся огонек осветил родимую баню. Все здесь было свое, давно знакомое: Вера капнула на лавочку расплавленным воском и прилепила на это место свечу. Она поставила позади свечи большое зеркало взяла другое, маленькое, и стала разглядывать его отражение.

Ей говорили, что глядеть надо очень долго, пока не догорит свечка, иначе ничего не увидишь. Слабый, неверно колыхающийся огонек отразился в зеркале один, второй и третий раз, цепь огоньков уходила далеко-далеко, колыхалась и трепетала.

Когда мы были на войне - Казачья Воля

Вера оцепенела, замерла, стараясь различить там что-то, но ничего не было за бесцветной цепочкой бесконечных огней. Под бровями у нее заныло от напряжения, она все смотрела, не мигая, не двигаясь. Ей показалось, что самый далекий, совсем незаметный огонек раздвоился и что за ним округлилось и замерцало слабое бесцветное облачко. Вдруг огонек исчез, и там, далеко, в конце неверной цепи огней Вера увидела что-то живое и неопределенно движущееся.

Сердце у нее остановилось, она изо всех сил старалась разглядеть, что это было, она ясно ощущала, что там что-то было, далеко-далеко, в конце бесконечной цепи отражений. Свечной фитиль упал в лужицу воска, ярко вспыхнул и погас. Темень и тишина смешались друг с другом, ничего не стало. Только дальнее облачко на месте последнего видимого огня еще светилось, и Вера опять ясно увидела в нем что-то близкое, но непонятное до конца.

Это что-то двигалось навстречу ей из самой далекой безбрежной тьмы — стремительно и неотвратимо. Вера вскрикнула и повалилась ничком, память ее вспыхнула и погасла, словно только что сгоревшая свечка… В это же время две быстрые тени мелькнули у бани.

в. бЛХОЙО. «бМФЩО-ФПМПВБУ». зМБЧБ РСФОБДГБФБС

Распахнув дверку, Палашка ойкнула: Пашка зажег огонь, подскочил к Вере. Палашка скорехонько сбегала на мороз, натерла ей снегом виски, начала тормошить, приговаривая: Но это, увы, был обман. Штрафные батальоны, как известно, были созданы по образцу немецких. Перед нами, кстати, стояли немецкие штрафники.

Батальон — разношерстную толпу — под усиленным конвоем привели энкавэдэшники. Знакомимся с делом каждого штрафника. И даже из наших войск в Афганистане попали ко мне двое лейтенантов, которые подрались на квартире пожилого командира полка из-за его любвеобильной молодой жены.

Лейтенантам дали от одного до трех месяцев штрафного. Как этот срок пройдет или штрафник раньше отличится, подписываем документ, и он отправляется в свой полк, надевает погоны, служит. Эта рота элитная, думаю, не подведут лейтенанты! Несколько привезены с приговорами к смертной казни — расстрелу.

Это медвежатники, аферисты, громилы по квартирам и налётам, но умнейший народец. Рассудительные, технически образованные, всё же такие механизмы, сейфы в сберкассах, вскрывали. Им лет по 28—35, физически крепкие. Как они мне объяснили, одессит — это русский, грек, украинец и еврей… Анекдоты потом рассказывали — от смеха падаешь.

Их поручили Николаю Шатурному, сносно говорившему по-таджикски. В большом котловане провели митинг с вновь прибывшими. Слово комбату, то есть. Вот где, пожалуй, пригодились мои познания, почерпнутые из приключенческой и криминальной литературы всех времен и народов. Главное — подход к душе, особенно это относится к опасным преступникам, в данном случае к умнейшим во всех отношениях одесситам и ростовчанам.

Я знал душу человека. Возвращаясь к разговору о том, каким должен быть командир, снова, скажу: Иначе командира не будет! Вы обыкновенная отборная часть. Какое задание получено — в огонь и в воду. Моё слово — закон, по уставу. Тут они все воспрянули духом. Всё шло как. Шатурный наступает на ногу басмача и командует: Народец хитрющий… Выбираю несколько рослых и по лицам сообразительных басмачей, грамотных, как пишется в их личных делах. Почти все без толку! Одесситы сразу ко мне, комиссара Калачева они избегали.

Иначе беды не избежать ни им, ни. Подгуляют, разберутся по парам… Говорю: В полночь чтобы в расположении батальона никого из связисток не. Мне же не положено быть при вашем бале-маскараде! Сто благодарностей в мой адрес. И ночь прошла наполовину весело, но к утру все мирно-тихо. Этот взвод был и резервом в бою. Даже написал на киностудию письмо.

Но кто нас, фронтовиков, слушает? Ведь запнулся и переднего убил. Никто не хочет петь строевую. Комбат кладет строй несколько раз на пыльную дорогу: Ведь в первом же бою такого командира ждет пуля или нож в спину. Звонок от самого комдива Ольховского. И гляди, что не так, он бьёт в ухо! А Артюшенко действительно. При мне одному полковнику как дал!

Ну, думаю, до этого не допущу, я — строевой, гвардеец. Перед этим мне друг, помощник начальника штаба из дивизии Волков привез прямо в лес новенькие майорские погоны, которые мы с ним и обмыли. Батальон выстроен по лесной дороге, нами же утоптанной. За ней — медвежатники, как я уже говорил, грамотнейшие технари на все руки, чуть ли не интеллигенция. Последняя — пулемётчики, тоже из офицеров. И замыкающие — рота басмачей. Из лесной просеки перед строем появилась кошевка, которую нёс строевой вороно?

Из кошевы вышли начальники — наш комдив и генерал. Равнение на — средину! И Ольховский довольно усмехается. Стоят они с генералом будто Паташон с Патом… Артюшенко вдоль строя идёт, я следом. А один басмач ночью заснул у костра, сжёг половину полы. Я его поставил в четвёртый ряд, а он вдруг вылез в первый. Чтоб скрылся с переднего ряда! Командую своим орлам, командирам рот: Ну там снег, идут в валенках, рубить-то нечем. Первыми — русские офицеры, очень хорошо прошли.

Одесситы за ними следом — ничего прошли. Все такие неуклюжие, малорослые. Может быть, бандиты они хорошие, а вояки никакие, это их в кино героями показывают.

Но старались и. Артюшенко как грохнет, сколько духу захохотал. Там, на западном склоне, на кладбище, могила Григория Гайчени, потом обнесенная металлической оградкой. На мраморной плите — его портрет и имя… О его комиссаре Фёдоре Кордубайло, русском греке, ни слова, хотя он после геройской гибели Гайчени вел батальон дальше в прорыв и погиб тоже героем… Тогда здесь погибли многие командиры взводов и солдаты из нашего, лелявинского, 1-го батальона. Это движение противник заметил, но молчал в ожидании нашего нового безумного броска на высоту… Шатурный командует, чтобы один из взводов роты стрелял залпами по той стороне.

Но я-то знал, что басмач должен снимать из винтовки пулей птицу с неба! И чтобы к утру в них не было ни одного не выстреленного патрона. Если у кого останется, того лично буду расстреливать! И всю ночь дружные залпы из трофейных винтовок доносились от Слутки. Сами немцы обычно ночью стреляли трассирующими всю ночь.

Всегда, когда к передовой подходишь, видны красноватые, зелененькие, розовые трассы. Вся их передовая живет до утра. И ракеты осветительные вешают. А наша сторона молчит. Во-первых, стрелять незачем, во-вторых, патроны экономить надо, их обычно был недостаток. Если холодно, они днем пристреляют цели, шнур привяжут к рычагу, сидят в блиндаже за метров от окопа и дергают. Наши разведчики, бывало, придут — пулемет стреляет, пулеметчика.

Так было у Лелявина и. Басмачи палят, всё исполнили. Уперев приклад в землю, между ног, палили в тёмный свет, как в копейку. А немцы молчат — не поймут, что за стрельба залповая гремит. И пули-то немецкие, и трассирующие, и разрывные, но к ним не летят.

Может, подумали, что русские с ума сошли… Двое басмачей-штрафников совершили самострелы: Такое каралось расстрелом… В той же впадине-овраге я поставил на исполнение приговора пятерых автоматчиков-одесситов. Залп — одного расстреляли. Поставили второго, здорового мужчину. Залп — и мимо! Ещё залп — и тоже мимо! В царское время, говорили одесситы, при казнях, если оборвалась веревка или пуля не сразила приговоренного, его оставляли в живых. Одесситы — это ходячая энциклопедия: Коровникова — блестящего военачальника!

Но я послал вперед несколько басмачей, которые имитировали атаку через волховский лед и вернулись тотчас.

все здесь было свое давно знакомое черная

Немцы искрошили лед в крошево снарядами, но впустую. Будто проглотили горькую пилюлю. Конечно, я рисковал головой, но меня тут поддерживал наш незаменимый оперуполномоченный Проскурин. Приближался январь го, решительного. Противник немедленно принял контрмеры.

Выдвигает на ночь впереди своих заграждений посты пулемётчиков, по-над берегом. И только наша разведка ротой или даже двумя подберется к берегу, еще на льду, как от основной немецкой обороны поднимаются осветительные ракеты — и наши видны как на ладони.

И их расстреливают в упор! Разведку боем называли разведкой жизнью… Потому что перед настоящей разведкой боем надо сначала как следует обработать передний край противника артиллерией.

А у нас додумались — без всякой подготовки. Те подпускают вплотную, обратно никто не возвращается.

Глава 7 Штрафбат. «Чёрная кошка»

На глазах у меня убивало по роте… Все лежат белые, как гуси-лебеди, в маскхалатах, никто не шевельнется. Позади же метров льда, где спрячешься? Ровное поле, где-то жёлтенькие пятна от мин. А у них на каждые десять метров — пулемёт.

Собрались в большом строении из отесанных сосен. За дощатым столом возвышается Артюшенко Павел Алексеевич, рядом Петр Иванович Ольховский и еще кто-то из штаба дивизии. На стене позади них висит большая карта-трёхверстка.

Скоро начнется общее наступление. Исполнителям — Красная Звезда! Понятно, о басмачах, значит, обо.

все здесь было свое давно знакомое черная

Я сидел, спрятавшись за среднюю стойку-столб. После разгромного штурма в марте мне это было ясней ясного. Я примерно распределил войска по окружению города с глубоким обходом с севера, форсируя Волхов, и с юга, через Ильмень-озеро.

Диспозиция — прибавить мелочь! А впереди — 25 декабря католическое и протестантское Рождествоя этот день знаю, немцы не стреляют, пьют крепко, им разрешено. Наблюдатели тоже не удерживаются. Одесские разбойнички высмотрели один засадный пулемет, что выдвигался немцами в начале ночи.

Откуда бросают осветительные ракеты. Систему огня дотов и дзотов. Пришли ко мне на КП, докладывают, да еще как! Ночью подкараулят, ракета — и нам конец.

Что ж, метров не так далеко для молодых глаз. И из засады брать фрица! Идти при закатном солнце, когда противник изволит ужинать, в Рождество приняв приличную дозу застольного. На то и расчёт. Но слева высится кирпичная труба электростанции высотой до пятидесяти метров. И там НП противника. Вся оборона сплошь утыкана огневыми, пулеметными точками, глядящими на Волхов из амбразур… Я собрал свой штаб.

Калачев, Лобанов, зам по строевой Кукин, командир роты Крестьянинов. Мы знали, что воры к немцам не убегут. Те им всё равно воровать не дадут… И мы согласились.

все здесь было свое давно знакомое черная

Шестеро разведчиков с командиром Крестьяниновым в маскхалатах, бросками, где по-пластунски, где юзом, где, согнувшись, бегом, миновали лед Волхова и успели залечь вокруг окопа — пулеметной засады немцев. С той стороны — тишина. Немцы повесили по нескольку ракет. И вдруг слышим глуховатый взрыв гранаты Ф Ещё через несколько минут появились разведчики, неся на руках немецкого унтер-офицера, легко раненного в бедро.

Как рассказали одесситы, минута в минуту появился немецкий наряд, трое с пулемётом. И тут среди воров один, совсем неопытный, вытащил кольцо из гранаты — эфки. Бросил в немца, идущего сзади, двоих убил.

А старшего, пулемётчика, схватили. Пока волокли, немцы молчали. Уже притащили, и тут как грянет артиллерия. Всю оборону батальона накрыли, через каждые три-четыре метра ложится снаряд или мина. У них унтер — это фигура была, не то что у нас старший сержант. Все шестеро воров в землянке легли на немца, лишь бы он живой остался. Ворам свобода нужна… Обошлось. Мы на КП батальона. Вызываю по телефону дежурного по штабу дивизии. Требую Ольховского, который изволит отдыхать! Его подняли, и он у трубки.

Утерли нос всей нашей армии и Волховскому фронту! Нигде в исторической литературе этот случай не отмечен. Пишу о нем я первый. После часовой сильнейшей артиллерийской подготовки волховчане северней Новгорода десятью дивизиями, южнее — через озеро Ильмень, бросились лавинами на врага!

Я, не скрою, был доволен: Перерезались дороги на юг к Шимску и на север от Новгорода на Лугу. Противник оказывался в полном окружении и рвался в этих направлениях. Наш батальон в штыков при 10 станковых и 40 РПД рассредоточили поперек шоссе, справа и слева по берегу Малого Волховца на случай, если противник начнет прорыв окружения по этому шоссе. Я лично расположил бойцов по траншеям, огневым точкам, скоординировал систему ружейно-пулеметного огня.

Это были те, кто еще в м расчищал себе дорогу огнем и мечом на Ленинград.